Бах. Шипение. Грохот. Удар.
Передняя левая шина на Ferrari, которым я управляю, только что взорвалась. Это, прямо скажем, не лучшее ощущение где-то посреди почти пустой норвежской горной дороги. И я не преувеличиваю из-за излишней чувствительности. Я понимаю, что шина решила закончить жизнь, потому что F430 резко дёргается в сторону, прямо наперерез жёлтому снегоуборочному грузовику, который выглядит так, будто недавно вернулся с войны и не собирается уступать никому.
Руки всё ещё крепко держатся за руль. Где-то в голове успевает промелькнуть жизнь, но только монтажом из самых ярких кадров. Что делать дальше, я не помню совершенно. Поэтому выбираю самый простой вариант: не делать ничего. 
Снегоуборщик проносится мимо через щель, которую трудно назвать зазором. Пассажир Джон делает лицо человека, которому только что очень больно ударили по голени.
«Это было нехорошо», — говорит он с выдающейся сдержанностью.
Я подавляю сильное желание ударить его.
По какой-то причине в стрессовых ситуациях, особенно когда вокруг горы, холод и намёк на выживание, мой мозг начинает считать еду. В наличии восемь банок Red Bull, восемь батончиков Jordans Crunch, один Jaffa Cake и шесть кексов Mr Kipling Country Slices. Это, видимо, не полноценная арктическая экспедиция, но уже что-то.
Через какое-то время адреналин и кофеин позволяют мне собрать остатки самообладания и докатить Ferrari до ближайшей заснеженной обочины. Мы останавливаемся у входа в очередной горный тоннель, через который только что проезжали. Машину трясёт. Меня трясёт. Пассажира, кажется, тоже.
Мы целы. Мы не умерли.
Никаких проблем.
Я вылезаю, смотрю по сторонам, потом смотрю на трёхдюймовую дыру в боковине шины, потом снова по сторонам и начинаю ругаться и топать так, будто на меня напал рой невидимых пчёл. Без эвакуатора мы отсюда точно никуда не поедем. И впервые в жизни я всерьёз зол на норвежских дорожных проектировщиков и всех, кто им помогал.
Ситуация не становится лучше от осознания деталей. Я стою у какого-то тоннеля на склоне норвежской горы. Не знаю, у какого именно. Я только что сломал чужую Ferrari стоимостью примерно 140 тысяч фунтов. В Норвегии нет дилеров Ferrari. Темнеет в половине третьего дня. На улице минус четыре. Перчатки я забыл. Ледяная гора за спиной скрипит, как ржавая железная кровать, и периодически роняет куски в нашу сторону.
Я паникую.
Команда успевает помешать мне построить аварийный бивуак в стиле Рэя Мирса из куска отбойника и трёх свитеров. Постепенно я успокаиваюсь настолько, чтобы понять главное: я обещал Ferrari вернуть единственный британский пресс-парковый F430 Spider целым и не разобранным на запчасти беззубыми норвежцами с арбалетами. Пока это обещание выглядит не очень убедительно.
Остальные почему-то веселее. Они фотографируют пейзажи, стоят, уперев руки в бока, и вздыхают так довольно, будто перед ними не сломанная Ferrari и наступающая темнота, а реклама горного курорта. Это совсем не помогает.
Хотя, надо признать, пейзажи здесь действительно такие, что на время можно забыть о проблемах. Мы уже несколько часов едем через одну из самых впечатляющих стран, которые мне доводилось видеть. За каждым поворотом возникает новый вид, от которого хочется податься вперёд и проверить, не собирается ли следующий горный обрыв вытолкнуть глаза из черепа.
С открытой крышей особенно обидно, что у человека нет глаз хамелеона. Пока смотришь вперёд, обязательно пропускаешь какой-нибудь водопад, скалу или ледяной склон позади. Это такая страна, где замедляешься, чтобы всё рассмотреть, а потом понимаешь: чтобы по-настоящему оценить вид, нужно остановиться. Желательно на год.
Крыша Spider значительную часть пути была сложена. За исключением тех моментов, когда горизонтальный дождь решил поиграть в игру «найди щель в свитере». С включенным отопителем, сидя в маленьком пузыре горячего воздуха, чувствуешь себя как на сафари для геологов. Здесь меньше выслеживания добычи, зато ощущение величия природы примерно такое же. Кажется, горы поссорились между собой и откололи друг от друга куски.
Небо цвета десятидневного синяка, деревья почти агрессивно зелёные на фоне серого и коричневого камня. Это не депрессивно. Просто подавляюще величественно. Здесь начинаешь чувствовать себя очень маленьким. И очень молодым.
Но не стоит забывать: место суровое. Оно легко поймает невнимательного путешественника. Например, путешественника без запасного колеса. Белые медведи, наверное, тоже выглядят великолепно — ровно до того момента, когда откусывают тебе голову.
Лучше объяснить, зачем мы вообще сюда приехали.
Идея была простой. Если у вас когда-нибудь окажется открытая Ferrari и хоть какая-то любовь к двигателям, первое, что нужно сделать, — найти закрытое пространство, выкрутить мотор до верха и устроить себе звуковой экстаз. Можно, конечно, сделать это в гараже, но умереть от собственного удовольствия, задохнувшись выхлопом, — вариант слишком мрачный.
Гораздо лучше найти тоннель и пройти его в тот момент, когда между камерами контроля скорости есть чистый участок. Мы решили не мелочиться и отправиться в самый длинный автомобильный тоннель мира — Лердальский тоннель в Норвегии.
Для этого мы сели на паром до Кристиансанна, провели на нём 18 часов, затем поехали по ледяным второстепенным дорогам и, собственно, сломали Ferrari.
Теперь Ferrari на другом конце хрипящей телефонной линии говорит, что «посмотрит, что можно сделать». Что именно можно сделать из офиса в Великобритании с машиной, стоящей на норвежской горе без колеса, я представляю плохо. Поэтому немного паникую снова, хотя бы ради тепла.
После долгих разговоров, описаний нашего положения и попыток объяснить, насколько плохо мы подготовлены к этой ситуации, в шину закачивают ремонтный герметик. Потом мы очень медленно, практически на спущенном колесе, добираемся до деревни Ролдаль. Там селимся в небольшом сарае на территории кемпинга, потому что в это время года ничего другого поблизости просто нет.
Вечером мы едим болоньезе из оленины, купленное на местной заправке и сваренное до совершенства фотографом Ли. Стараемся не смотреть друг другу в глаза и вытираем последние следы шинного герметика из волос.
Ferrari, в лучших традициях марки, организует спасательную операцию. Если под рукой есть героическая музыка, сейчас самое время включить её погромче. Два инженера через час после звонка садятся в самолёт. В ручной клади у них сбалансированное колесо с шиной, в багаже — сумка с инструментом. Они летят в Берген, который находится совсем не рядом с нами, берут напрокат машину, едут к парому, а паром закрыт.
В конце концов они перебираются через фьорд, всю ночь едут через замёрзший горный хребет на Ford Focus и появляются у нашего сарая в шесть утра. Самое странное — они улыбаются. Возможно, просто рады, что не погибли где-то на горе в бюджетной прокатной машине. На них всё ещё фирменные куртки Ferrari, и при этом они успевают отчитать меня за состояние лакокрасочного покрытия.
Колесо меняют примерно за три минуты. Подключают ноутбук, убирают тревожные предупреждения с приборной панели и уезжают.
Они были с нами 12 минут.
Это как налёт сервисного спецназа. Зашли. Починили. Исчезли.
Они добирались 18 часов ради этого. Не уверен, что такое случилось бы, позвони я в обычную службу помощи на дорогах. Я остаюсь курить в пустом кемпинге на норвежской горе с ощущением, что только что произошло что-то совершенно нереальное.
Но Ferrari снова исправна. После ещё нескольких звонков, расчётов и скрещённых пальцев становится понятно: мы всё ещё можем доехать до Лердальского тоннеля. Честно говоря, я уже не уверен, что хочу видеть ещё хоть один тоннель. Но развернуться после всего этого и поехать домой с поджатым хвостом было бы совсем уж неприлично.
Путь до тоннеля оказывается одним из великих драйверских маршрутов мира. Правда, я еду медленнее, чем мог бы, потому что перспектива второго прокола и ещё одного ночлега в сарае действует отрезвляюще. Виды продолжают бить по чувствам чем-то вроде железной трубы. Норвегия вне сезона похожа на сказки братьев Гримм: большая, острая, с горами, похожими на драконьи зубы, впившиеся в небо.
Это природа с настоящими клыками, не испорченная людьми с экскаваторами и дефицитом воображения.
Ferrari режет долины, вырубленные фьордами, под проливным дождём. Туман висит где-то в тридцати метрах над землёй, как сказочная занавеска. Брызги превращают задние фонари машин впереди в крошечные красные точки. В какой-то момент я почти уверен, что видел у дороги тролля, который ел бейгл. Потом решаю, что это всё-таки недосып и кофеиновая интоксикация.
Машина сопровождения быстро отстаёт. Потом догоняет нас уже там, где становится ясно: когда туристы не видят, норвежцы достают дорожные инструкции и начинают ремонтировать всё, что не успело скрыться под снегом. Для суперкара, способного разгоняться почти до 320 км/ч, дороги без асфальта, с колеями и ямами, от которых страдает даже наша Skoda Octavia 4×4, — не лучшая среда. Особенно когда знаешь: ещё один прокол будет катастрофой.
Из-за нервов красота зелёных долин воспринимается чуть напряжённо. Эти мягкие пастельные куски жизни в трещинах каменного мира, все эти строгие деревянные домики, обрамлённые елями, странные маленькие крепости, которые норвежцы называют домом.
Людей почти нет, если не считать тех, кто где-то ломает дороги. Но встречные всё равно замирают или радостно машут, когда через деревню проносится светло-голубая Ferrari, шумом явно не похожая на Land Cruiser или снегоход.
В одном месте мы садимся на паром, чтобы срезать часть фьорда. Судно появляется из тумана с раскрытым носом, как декорация из фильма про Джеймса Бонда, которая должна проглотить подлодку. На пароме три машины. Две из них — наши. Кажется, будто мы случайно нашли страну, которую люди только начинают заселять. Суровую, красивую и очень странную.
И в этом есть что-то поэтическое. Что-то, из-за чего хочется писать эпические истории и рассказывать их у камина.
Что-то почти легендарное.
Ещё день с небольшим — и мы добираемся до Орланда, неподалёку от городка Флом, где начинается въезд в тоннель. Мы слишком устали, чтобы ехать дальше, поэтому заселяемся в отель, который, кажется, удивлён самим фактом случайных гостей. Остаётся дождаться ночи. Чтобы избежать трафика, я собираюсь ехать через тоннель глубокой ночью.
Пока до выезда остаётся около часа, можно объяснить, что такое Лердальский тоннель. Это не просто длинная труба в горе. Это инженерное сооружение, которое прорезает целую гору между Орландом и Лердалем, связывая Берген и Осло без необходимости пользоваться паромами или взбираться на страшный горный перевал посреди зимы.
Его длина — 24,5 км. Для автомобильного человека это даже нагляднее звучит так: тоннель длиннее круга Нюрбургринга.
Есть только одна проблема. Долго ехать по такому тоннелю психологически странно. Непрерывные 24 с лишним километра в трубе могут устроить мозгу неприятные фокусы. Особенно если движение двухстороннее, а между встречными потоками нет отбойника. Люди могут терять чувство скорости, впадать в тоннельное оцепенение и делать глупости.
Поэтому инженерам нужно было сделать тоннель менее скучным.
Специалисты-психологи вместе с норвежскими дорожниками продумали, как разбить монотонность пути. В тоннель заложили повороты. Да, просто повороты. Кроме того, там работает мобильная связь, есть аварийные ниши, разворотные зоны и миллионы кубометров вынутой породы. Это очень серьёзный объездной путь.
Но главное — четыре огромные расширенные зоны внутри тоннеля. Места, где грузовики и автобусы могут развернуться без движения задним ходом. Большие каменные полости, освещённые так, будто кто-то решил устроить под горой не дорожное сооружение, а психоделическую пещеру: оранжевый свет снизу, неоново-синий сверху, голая скала вокруг.
Для Ferrari без крыши это почти идеальная акустическая труба. А сами эти залы — одно из самых странных зрелищ, которые мне доводилось видеть. Представьте: едете по тоннелю примерно 100 км/ч и впереди появляется длинная ледяно-синяя и ярко-оранжевая безумная полость. Ещё страннее, когда пролетаешь через неё на скорости.
Это точно прогоняет сон.
И ещё подчёркивает, что трафика почти нет. Время — около трёх утра, все нормальные люди давно спят под норвежским эквивалентом Horlicks. Мы опускаем крышу в первой аварийной нише, и я вдруг замечаю, насколько в тоннеле тепло. Меня снова начинает трясти. Волнение. Нервы. Потом я плавно выкатываюсь на полосу.
И нажимаю газ.
Уши взрываются. Мозг складывается внутрь. Мир деформируется. 4,3 литра V8 будто понимают важность момента, делают глубокий вдох и выплёвывают его из четырёх выхлопных труб сплошной звуковой стеной. Голова откидывается в подголовник, стрелка тахометра визжит за 7500 об/мин. Ещё миг — и правая рука дёргает лепесток. Вторая передача входит с одним из самых великолепных звуков, которые вообще когда-либо были на этой планете.
Где-то внутри происходит бензиновое откровение. Глаза слезятся, чувства плавятся. К своему вечному стыду, кажется, я даже выкрикнул что-то вроде «йи-ха». Господи.
На первой передаче я, честно говоря, просто держался. Разбирался с небольшим буксом, проверял, всё ли нормально, пытался не сделать глупость. На второй и третьей я уже откинулся назад и начал принимать тот первобытный страх, который, наверное, чувствовал неандерталец, вышедший с голыми руками против шерстистого мамонта.
В тоннеле такого размера звуку некуда деваться. Он не рассеивается, не впитывается мебелью, не уходит в пространство. Скала просто стреляет им обратно. Его можно чувствовать кожей. Наверное, что-то подобное испытывают сёрферы на больших волнах. За тобой всего в нескольких сантиметрах происходит что-то огромное и чудовищное. Ты этого не видишь, но прекрасно знаешь: оно там. Кипит воздухом прямо за задним бампером.
Манеттино стоит в режиме Race, чтобы коробка переключалась быстрее. Внутри сухо, не забывайте. Ferrari, кажется, наконец довольна. После ледяных дорог, грязи, осторожности и постоянного страха за шины она наконец нашла сцепление и возможность говорить полным голосом. Правда, приходится петлять между колеями от грузовиков: ширина колеи Ferrari будто никак не хочет совпадать с тем, что уже продавлено в покрытии.
Когда мы останавливаемся, я не могу говорить. Могу только надуть щёки, выдохнуть, покачать головой и смотреть широко раскрытыми глазами. Со мной такое случается редко.
Говорят, когда наш арт-директор Норрис услышал, как мы едем, он достал камеру, чтобы снять возвращение Ferrari в освещённую пещеру, где мы делали фотографии. Через три или четыре минуты он всё ещё ждал. Он слышал машину, должно быть, за 10 или 12 километров.
Теперь представьте, каково было сидеть внутри.
Честно говоря, я слышу её до сих пор.
Именно ради этого весь трёхдневный путь оказался оправдан. Двадцать минут в пустом норвежском тоннеле собрали в себе все усилия, нервы, холод, прокол, ожидание, паромы, горы, дождь и кофеин. Вся поездка сжалась в один острый, яркий и очень твёрдый кристалл воспоминания: слишком много скорости и слишком много отражённой ярости в слишком маленьком пространстве.
В конце тоннеля я разворачиваюсь, смотрю назад в глотку Лердаля и улыбаюсь.
Потом снова вывожу нос F430 к воротам ада.
И повторяю.
